Елизавета Салимовна Юсуфова: «Папа и мама никогда никому не отказывали, принимали больных даже у нас дома»

Во время очередной встречи с талантливой поэтессой Елизаветой Салимовной Юсуфовой мы затронули важную тему: проблему сохранения памяти о своих родных. Судьбы наших предков должны являться путеводной звездой для каждого из нас. Их жизнь - это урок и наставление будущим поколениям. На сей раз я бы хотела поделиться с читателями историей жизни родителей Елизаветы Салимовны, которую она любезно поведала мне.

Эти самоотверженные и, вместе с тем, простые люди, на долю которых выпало множество тяжких испытаний и перипетий бурного XX века, бесспорно заслуживают увековечения их памяти. Их голоса вольются в стремительный поток реки памяти, который постепенно становится историей, переносит нас в события прошлого и служит назиданием потомкам.

Семья Елизаветы Салимовны была большой и состояла из отца и главы семейства - Гуршумова Салима (Хизгии) Халиловича (1915 - 2000), матери - Гуршумовой Хибо Мардахаевны (1922 - 2014) и восьмерых детей. Родиной их был г. Губа. Родители Елизаветы Салимовны были врачами, причем одними из первых в Красной Слободе. Всю свою жизнь, до глубокой старости, они были преданы своему делу и помогали пациентам как в своем родном городе, так и в отдаленных селениях.

В трехлетнем возрасте Салим Халилович лишился своего отца, а когда ему было пять лет, умерла и его мать. Опекуном мальчика стал его старший дядя по имени Пинхас, который сам еще в то время был юношей. До войны Салим Халилович три года учился в медицинском техникуме в Баку с 1929 г. по 1932 г. Сразу после выпуска он стал работать врачом-терапевтом. Однако, не успел продолжить обучение в институте, поскольку началась Великая Отечественная война. Хотел поступить хотя бы на заочное отделение, но в послевоенные годы уже не оставалось на это времени, так как очень не хватало действующих врачей.

Мама Елизаветы Салимовны - Гуршумова Хибо Мардахаевна (в девичестве Гаврилова) родилась в 1922 г. Ее отец был в свое время уважаемым раввином в Губе. Хибо Мардахаевна, также как и ее будущий муж, закончила медицинский техникум Баку по специальности акушер-гинеколог. Училась она с 1936-го по 1939 год. Оба они были людьми партийными и идейными коммунистами.

Салим Халилович и Хибо Мардахаевна с малых лет жили рядом по соседству дверь в дверь и никогда не планировали вступать в брак, так как считали друг друга чуть ли не родными братом и сестрой. Однако родственниками молодых людей было принято иное решение. Уж очень они подходили друг другу: вспыльчивый, темпераментный Салим, как его еще называли близкие «сирота-бунтовщик», и спокойная, тихая, мягкая по характеру Хибо. Сыграли свадьбу в конце 1940 года. Однако насладиться мирной жизнью супруги не успели, началась Великая Отечественная война.

В июне 1941 года Салим Халилович одним из первых ушел добровольцем на фронт. В декабре 1941 г. у пары родился первенец Аарон. В то время Салим Халилович находился на фронте. Хибо Мардахаевну тоже хотели призвать на войну, так как требовались медицинские работники, но по причине беременности ее не взяли. Салим Халилович в бою был тяжело ранен в ногу и в январе 1942-го его отправили домой в отпуск по ранению, где он увидел своего первенца. Еще год после окончания войны он находился в действующей армии и помогал налаживать мирную жизнь в Польше и Чехословакии. Окончательно вернулся домой Салим Халилович только в 1946 году с десятью орденами и медалями.

В то время после войны была острая нехватка врачей в селах и деревнях, поэтому Салима Халиловича и Хибо Мардахаевну часто отправляли из Кубы в окрестные селения. Лиза Юсуфова вспоминала, как из другого села, которое находилось на расстоянии 5-6 км, приезжали на лошади за мамой и забирали ее принимать роды. Если роды были тяжелые, она могла там задерживаться и по нескольку дней.

Отец и мать никогда ни у кого не брали денег за медицинскую помощь. Отчаявшиеся люди, которые итак после войны жили крайне бедно, несли в благодарность докторам последнее, что имели в своем хозяйстве. Особенно часто предлагали кур и баранов.

Единственное, что Салим Халилович мог принять - это фрукты, так как та местность всегда славилась большими пышными садами и обилием плодов. Местные жители точно от этого не остались бы в убытке. Салим Халилович по большей части лечил пациентов народными средствами.

Конечно, в серьезных случаях с повышенной температурой он назначал медикаментозное лечение, делал уколы пенициллина и стрептомицина. В домашних условиях самостоятельно готовил снадобья и пилюли на основе трав и лечил с их помощью. Хибо Мардахаевна проработала акушер-гинекологом 42 года и, так как гинекологов стало достаточно и ее уже перестали звать на роды, вышла на пенсию. Однако к Салиму Халиловичу по-прежнему продолжали обращаться пациенты. Они очень его уважали и ценили. Порой отказывались от других врачей, присылаемых из города, в пользу доктора Салима. Часто могли приехать люди и просить о помощи глубокой ночью. Он либо ехал к ним сам, либо принимал больных прямо у себя на дому. Отказа не было никому. Салиму Халиловичу было уже больше 70 лет, а он продолжал лечить больных. В последние годы работал заведующим складом медицинских товаров. Скончался Салим Халилович в 2000 г., а Хибо Мардахаевна в 2014 году.

Из воспоминаний Е.С. Юсуфовой: «Все знали, насколько это были честные люди: мои папа с мамой. В Кубе кого ни спросишь, все их очень любили и уважали. Они очень хорошими и добродушными людьми были. Все для них родными были. Никогда никому не отказывали в помощи».

Фрагмент интервью с Е.С. Юсуфовой:

Отец был очень важной фигурой в Вашей жизни, который сильно повлиял на Вас, как на личность. Не могли бы Вы рассказать о его жизни подробнее?

У моего дедушки по папиной линии была жена по имени Сара. Она родила ему двоих сыновей. Один из них, старший, мой дядя Пинхас, является ключевым персонажем всей той истории, которую я хочу тебе рассказать. Сара умерла молодой, в 28 лет. Несколько лет дед не женился. Потом женился на моей бабушке, папиной маме. Ее звали Милько. От нее тоже два сына были. Старший - мой дядя Асаф и младший - мой папа Салим. Родился он в 1915 г. Папа рано остался сиротой. Ему было 3 года, когда его отец умер. А старшему брату папы, дяде Асафу, было тогда 5 лет. В те года тиф свирепствовал. Эпидемия была. Это был примерно 1920 год. Во время этой эпидемии умерли и их сестры. И моя бабушка Милько испугалась: «Уже трое умерли. А сейчас если я оставлю их здесь, в Кубе, мои сыновья тоже умрут. Без детей я останусь». И она решила уехать со своими детьми в Дербент к своей тете.

Ей казалось, что до Дербента тиф еще не успел распространиться. Она хотела пожить там некоторое время, пока болезнь не отступит. Сын от первой жены, дядя Пинхас, пытался ее отговорить. Она не послушалась и все равно уехала. Перед отъездом дядя Пинхас попросил мою бабушку по приезде дать знать, как устроились на месте и здоровы ли братья. Прошел месяц, но так весточки от них и не пришло. Лэлэ Пинхас очень переживал. Потом не выдержал и решил сам поехать в Дербент и выяснить, что с ними. Приехал он в Дербент, нашел дом той самой тети, постучался. Открывают ему. Говорит: «Моя мама Милько приехала сюда с двумя детьми». А ему ответили, что мама Милько умерла, самый младший (мой папа) тоже умер. Один брат только живой остался - Асаф. Ему уже 7 лет тогда было. Папе 5. Асаф тогда уже мог помогать старшим. И он работал в чайхане, мыл стаканы. Дядя Пинхас сказал: «Пожалуйста, идите приведите моего брата. Я заберу его к себе домой. Тем более, что его мама Милько умерла». Ему говорят: «Ради Б-га, заберите. Нам Ваш ребенок не нужен». И пошли за ним, за дядей Асафом. А дядя Пинхас сидел во дворе. И вдруг слышит как будто кто-то воет. Он еще очень удивился, что за вой такой и откуда. И пошел на этот шум в ту сторону. А во дворе был тандыр. И лэлэ Пинхас понимает, что плач доносится из закрытого тандыра. Он поднимает крышку и видит, что там папа. Папу закрыли в тандыре, чтобы он там умер. Представляешь? Пятилетнего ребенка. Вот это родственники такие.

Потому что не прокормить было?

Да. Не было у них возможности. Он маленький был и не мог еще помогать им по хозяйству в отличие от старшего брата Асафа. Вот папу и засунули туда. Он рассказывал, что когда увидел моего дядю Пинхаса, то расплакался. Говорит: «Брат, хорошо, что ты пришел. Вытащи меня отсюда». Пинхас спрашивает: «Ты почему не выходишь?». А папа отвечает: «Мне строго настрого наказали отсюда не выходить. Они сказали: «Выйдешь - мы тебя убьем».

Не было у них тоже возможности его растить. Но хотя бы оставили бы его жить как-нибудь. Умер бы также, как и все тогда от тифа умирали. Как можно было закрыть в тандыре ребенка? Там еще зола, грязь была. Весь он был черный. Дядя мой сам рассказывал мне, как он вытащил папу оттуда. Я еще девчонкой была. И он плакал.

Он знаешь как плакал, когда рассказывал? Он говорил: «Я его вытащил. Больно моей душе. И сам плачу. Я попросил, мол, если Б-га боитесь, ведро воды согрейте и я своего брата искупаю. Он весь черный. И кусочек мыла с тряпочкой дайте, я его помою. Весь в грязи: голова, волосы не видны. Помыл я его, взял свой пиджак, накинул на него. Сказал ему, чтобы сидел ждал, пока Асаф придет из чайханы. А сам пошел купить что-нибудь в магазине, чтобы одеть брата». Все тряпки выкинул, которые на нем были. Пошел ему какие-то вещи купил, принес, надел на него. Большое или маленькое, уже не имело для него значения. Дядя Асаф мой тоже из чайханы вышел весь грязный, весь чумазый. Пинхас еще ведро воды согрел, его тоже искупал. И так дядя забрал детей к себе домой. А теперь у дяди Пинхаса же сестры нет. Мамы тоже нет. Дяде было тогда 16 лет. Самым старшим же он теперь остался. Он как отец уже им стал. А раньше у нас знаешь как было? Если друг другу нравились, общались друг с другом, дружили маленькие дети, говорили: «Вот вырастет твоя дочка, моему сыну семь лет, твоей 3 годика, я женю своего сына на твоей дочке».

Кажется, это «нумгир» называется.

Да. Нумгир. Как раз у лэлэ Пинхаса был нумгир с одной девочкой. Ей было 9 лет, ему 17. Ждал, пока она подрастет. Их отцы дружили, когда маленькие они были. Мой дед Хаим с отцом этой девушки общались. Отца ее Хизгил звали. И пришел лэлэй Пинхас к Хизгилу и говорит: «Добрый день, дядя Хизгил. Я пришел с одной просьбой к тебе. Я своего отца сирот привез из Дербента». И рассказал, как он их привез.

Бедный дядя Хизгил сидел, плакал, слушая это все. Дядя Пинхас говорит: «Теперь дома у меня нет женщин. У меня сестры нет, мама умерла. И мама Милько тоже умерла. За этими сиротами надо, чтобы кто-то смотрел. Если Вы дадите свою дочку, я ее как сестру заберу к себе домой. Не как невесту. Считайте, сестру на помощь зову. Дайте свою дочку мне. Я дочку Вашу буду, как сестру уважать. Пока не скажете «надо свадьбу играть», даже не посмотрю в ее сторону. Я буду знать, что у меня дома сестра».

Хизгил тогда сказал своей дочке: «Шекер, иди собери свои вещи, пойди с Пинхасом. Иди за сиротами смотри». Ее Шекер звали, мою тетю. Лэлэй Пинхас забрал Шекер, привел ее в свой дом. Ей 9 лет, моему старшему дяде 7, папе 5 лет. Да им бы играть вместе. А она смотрела за ними. Она сама рассказывала нам: «Они плакали, я тоже плакала, мне их так жалко было». Она сама ребенком была. Она говорила: «У меня и папа есть, и мама есть, а у них никого нет. Мне так их жалко. Я даже себе не представляла, как можно жить без папы, без мамы».

До 13 лет Шекер воспитывала таким образом детей. Как только ей исполнилось 13, ее отец позвал дядю Пинхаса, сказал: «Сынок, люди всякое могут говорить. Она уже большая девочка. (А тогда в 12-13 лет выдавали замуж). «Давай свадьбу сделаем, хорошо? Забери ее, она твоя жена. И тогда мне тоже спокойно будет». Уже 4 года она за детьми смотрела, как сестра, растила их. И когда у нее появились свои дети, она всегда говорила: «Старший сын мой Асаф, потом Салим, а потом уже вы. У меня вот эти два сына самые старшие, а потом уже остальные».

Своих у нее 7 сыновей было и одна дочка. Ты знаешь она как их любила? Я тебе передать не могу. Такая дружба у моего отца была со своими братьями. Очень редко такая дружба встречается.

Иной раз поверхностно люди дружат, а внутри один Б-г знает, что творится. А они дружили от чистой души. Вот это на самом деле Б-жьи люди были. Мой папа знаешь какой был? Самый младший брат. Хотел показать, что он балованный. Он чуть заболевал, говорил: «Зовите моих братьев, я завещать буду». Температура 38 поднялась, у него просто грипп. Маме говорит: «Позови моих братьев, я завещаю, чтобы если я умру - они за моими детьми смотрели». Мама говорит: «Стыдно, глупости не говори. Каждый раз людей не дергай, не мучай».

Как узнавали, что папа заболел, так все приходили. А про детей дяди Пинхаса все в Кубе думали, что они моему папе родные братья. Они: мой папа и дядя Асаф всегда клялись моим старшим дядей Пинхасом. Вот, например, дочку выдавали замуж папа или дядя Асаф, дядя Пинхас должен был присутствовать. Кто-нибудь приходил нас сватать, говорили: «Иди у Пинхаса спроси. Дочка не моя. Это Пинхаса».

Сына женить хотят - дядю Пинхаса зовут: «Вот эта девочка как тебе, нравится? Женить сына или нет?». Все происходило только через него. Без его разрешения они ничего не делали. Вот такое уважение было у них к нему.

А мой папа иногда вспоминал тетю Шекер, как маму. Дэдэй Шекер ее называл. Уже не как жена брата она ему была, а мама. Папа говорил: «Дэдэй Шекер для меня такая мама была. Я вижу у людей даже настоящие мамы такие не бывают, как дэдэй Шекер для меня была».

Папа умер, когда ему было 85 лет. Последнее его слово «Дэдэй Шекер» было, когда он умирал. Сказал и скончался. Он умер в 2000 году. А дэдэй Шекер уже не было. Она умерла до него. Вот такая дружба была. Такая история у моего отца.

Я преклоняюсь перед лэлэй Пинхасом, перед его камнем, перед его землей, какой он был человек. Мы взрослые дети уже были, он на мероприятиях скромно сидел слушал. Там 10 человек, все сидят-разговаривают. Он сидит -слушает.

Потом спрашивают: «Пинхас, ты почему не говоришь?». Он три слова так скажет, что его три слова дороже всех предыдущих слов тех десятерых. Каждое его слово - это золото было. Когда мы все выходили замуж, говорили: «Дядя Пинхас должен зайти благословить».

Обычно отец целует и благословляет, провожает. Не отец, а дядя Пинхас шел благословлять. Никогда не заходили: ни мой папа, ни дядья мои. Дядя Пинхас стеснялся в щечку целовать. Он всегда в лоб целовал. Я столько плакала в тот день, когда он меня провожал. Он тихо так, спокойно говорил: «Дочка, ты знаешь, ты идешь в чужой дом. Это уже не чужой для тебя дом, это твой родной дом. Вот у него там братья, у него там сестры. Они твои братья и сестры. Забудь о том, что здесь у тебя братья и сестры. У тебя уже там есть. Забудь о том, что у тебя мать и отец есть. Там у тебя мать, отец. Его родители - это твои родители. Если даже будут ругать тебя, ни в коем случае чтобы ты не отвечала. Ругать будут твоих братьев, сестер - не отвечай. Потому что там твой дом. И пожалуйста, очень тебя прошу, не позорь нас. Чтобы нашу честь ты не роняла перед людьми. Я знаю, что не будешь. Мы не так воспитывали детей. Все равно я тебя предупреждаю. Что бы ни было, ты должна терпеть, потому что дом строит женщина. Семью строит женщина. Не мужчина». В лоб целовал и со слезами уходил. И так он всех моих сестер провожал.

- Действительно удивительная и невероятно трогательная история. Поистине библейская даже, я бы сказала. Напомнило эпизод, когда родные братья Йосефа бросили в яму и продали. А Ваш дядя Пинхас настоящий герой. А Ваш отец, насколько я понимаю, был также фронтовиком и воевал в Великую Отечественную войну?

Да, мой папа в 1941 году ушел на фронт. У меня брат родился 9 декабря 1941 года. Папа был уже на войне, когда брат появился на свет. Маму тоже хотели призвать, но она была беременна и поэтому не забрали ее. Медики там нужны были. Папа прошел войну до конца и вернулся домой в 1946 году. Вообще, кстати, Хизгия было его настоящее имя. Свое имя он на войне поменял на Салим. Он боялся, что узнают, что он еврей и убьют его. А так Хизгия его звали. А в кругу семьи Бэбэйхунэ».

Previous slideNext slide

1 / 8