Как моя дербентская бабушка получила пенсию

Моя бабушка, Ёршо Ифраимовна Якубова, в девичестве Галилова, родилась в 1910 году в Махачкале. Месяц рождения паспортистка записала с ее слов: 1 февраля. И вообще дни рождения ее детей и внуков ассоциировались у нее были приурочены к ближайшим еврейским праздникам. Когда у нее спрашивали, когда родился ее сын (мой папа), она всегда говорила, что в Рош а-Шана. Мы смотрели календарь — и действительно, 13 сентября 1933 года начинался еврейский Новый год. Она смеялась и спрашивала: прошла, мол, проверку? У них с дедом была еще и старшая дочь, которая родилась в 1931 году. Бабушка вышла замуж в 16 лет, переехав в Дербент. До рождения дочери у нее было еще двое детей, которые умерли в младенчестве (младенческая смертность в то время была высока).

Моя бабушка даже в пожилом возрасте была очень красива: невысокая, стройная, белокожая, с неизменным румянцем, розовые губки. Её лица никогда не касалась косметика. Она любила только духи «Красная Москва». Седые волосы были тщательно разделены на пробор и заплетены в две косички, которые схватывались на затылке гребнем. Она всегда была в платке, а когда выходила на улицу, то поверх одного небольшого платка, который закрывал ее волосы, надевала большой шелковый платок и перекидывала его на одно плечо. Она была очень скромна, немногословна: я никогда не слышала, чтобы моя дэдэйка (так мы все ее называли) повышала голос. Она очень сильно, просто неистово, любила моего папу, всегда слушала его и подчинялась ему.

Когда умер мой дед, бабушка не захотела переезжать к нам. В этой квартире, на улице Ленина, 4, они с дедом жили очень-очень давно, с середины 30-х годов — как только этот дом построился. Там в войну она жила с двумя детьми, там родились и мы, ее внуки. Но потом стало тесно, и родители отделились. В этом же подъезде жили подружки моей дэдэйки. Первой ее подружкой была тетя Соня-крымчанка (муж привез ее из Крыма когда-то, вот за ней и прижилось это прозвище).

Тетя Соня принадлежала к общине крымчаков (евреев, живших в Крыму издавна). До войны в Крыму их насчитывалось более шести тысяч, но нацисты истребили почти всех. После войны тетя Соня с мужем ездила в Крым, чтобы отыскать своих родственников, но не нашла — их убили нацисты — и это было самой большой ее болью и горем. Тетя Соня родила своему мужу двоих детей, стала хорошей матерью и женой, все соседи ее очень полюбили. Из этого двора ушли на войну ее муж и мой дед. С войны он вернулся очень больным и покалеченным, очень рано умер. Я помню тетю Соню в неизменном плюшевом жакете, с ослепительно-белым платочком на голове, повязанным как у комсомолок 30-х годов и прикрывавшим ее седую короткую стрижку. Маленькая, шустрая, говорящая скороговоркой, тетя Соня производила впечатление доброго и хорошего человека. Квартира тети Сони находилась ровно под квартирой моей бабушки. Они вдвоем с моей дэдэйкой часто сидели на лавочке у подъезда и смотрели на проходящий люд: это было их вечернее кино. Второй подружкой моей дэдэйки была тетя Нина Чирва (ее все называли по имени и фамилии). Когда почтальонша разносила пенсию или какую-нибудь корреспонденцию, ей тяжело было подниматься на третий этаж и она кричала в наверх: «Нина Чирва,Чирва Нина!». Так все в подъезде ее и называли. Несмотря на свой пожилой возраст, тетя Нина старалась следовать какой-никакой моде. Она всегда красила волосы в ярко-рыжий цвет, свой натуральный, как говорила она. Она была белокожей, с когда-то зелеными глазами, но постепенно они выцвели и стали сероватыми, и неизменно красными губами. Она не отступала от этого никогда. Даже когда она не успевала закрасить свою седину, и прикрывала голову газовым платочком с люрексом, про губы она не забывала. Ярко-красные губы и газовые платочки разных цветов — когда на голове, на высоко взбитых волосах, когда на шее — были ее отличительным фирменным знаком. Модными платочками, платьями и губной помадой ее снабжали снохи. У тети Нины было два сына. В эвакуацию она приехала беременной старшим сыном, муж воевал. Второго сына она родила после войны. Уезжать из нашего города она не хотела, а муж был в вечных командировках, а потом из одной из них так и не вернулся. Говорить о нем она не хотела, сыновья ездили навещать отца в Москву. Потом старший там поступил в институт, а за ним и младший. Так они и обосновались там, обзавелись семьями. Я их видела всего пару раз, они оба были похожи на тетя Нину: высокие, статные, рыжие. Тетя Нина ездила к ним, гостила, но неизменно возвращалась домой. Она была лет на десять моложе моей дэдэйки и тети Сони, и поэтому они прощали ей ярко-красные губы и называли молодухой. Втроем они и куковали на лавочке, обсуждали соседей, как водится, говорили о детях и внуках, вспоминали события давно минувших лет.

Дедушка, бабушка и тётя, 1952 г.

Мой папа каждый день навещал свою мать. И как-то она ему сказала, что ей положена пенсия.

- Мама, но ты же ни один день в своей жизни не работала. А что в войну ты была на подработках, так это не считается. Помнишь, тебе давно сказали, когда пришел твой пенсионный возраст?

- Так Соня тоже не работала, она как я. А пенсию получает за мужа. Уже давно получает. И я могу получить. Ведь твой отец — ветеран войны, я могу за него получать. Сынок, тебе трудно, у тебя семья большая и меня кормить ты должен. Узнай, сынок!

- Хорошо, мама.

- Это называется «пенсия по потере кормильца». Нина как-то об этом разузнала, — сообщила дэдэйка сыну.

Но, как всякий муж, отец поручил решение этого бумажного вопроса своей жене, то есть моей маме.

И вот, как-то сидя дома за ужином, она сказала: «А ведь твоя мама права. Она имеет полное право получать отцовскую пенсию по потере кормильца. Не всю, но большую часть. Это уже в собесе посчитают. Завтра мне скажут, какие документы нужны и потом схожу в собес. У меня там знакомая, она все узнает».

Перечень документов мама принесла через пару дней, и почти все документы мы с дэдэйкой нашли, кроме свидетельства о браке. Мы с мамой перерыли все бумаги у дэдэйки дома, потом у нас. Нету и все. Мама говорит:

— Может, они вообще не регистрировались? Раньше многие так делали.

- А почему тогда она носит дедову фамилию? — возразила я.

Моя мама стала спрашивать у свекрови:

— Вы с папой ходили в загс? Ты расписывалась где-нибудь?

- Ходила. Я тогда забеременела первым ребенком. А муж сказал, что нам надо расписаться, чтоб ребенок законный был. У нас же тогда никто и не расписывался, кому это надо. Тихо дома проводили мер (еврейский обряд, хупа) и все. Время такое было.

Самое интересное, что мы у бабушки нашли документ о религиозном браке: такая старая обветшалая бумажка на иврите с подписью раввина, которая была аккуратно сложена и завернута в чистый тетрадный лист.

- А в каком это году было? В каком месяце? — допытывалась я бабушки.

Они стали с мамой что-то высчитывать.

- Надо, доча, перерыть весь архив загса с 1926 года по 1933-й. У твоего отца в метрике, и папа, и мама на одной фамилии. А у твоей бабушки двое детей умерли до этого. В общем, это на тебе. Придется тебе этим заняться.

Я и занялась. Мне очень хотелось помочь моей любимой дэдэйке.

Новый загс в нашем городе находился на втором этаже двухэтажного здания, под ним был магазин «Счастье»: там продавали молодоженам по талонам платья и костюмы, кольца и браслеты, и много того, что необходимо для свадьбы. В общем, продавали людям «счастье». Я обратилась к сотрудницам загса, но, оказывается, там хранились документы только за последние 20 лет, а более старые надо искать в центральном архиве города. Благо, в архиве работала моя одноклассница, и запросы мне не надо было делать и долго ждать. Мы с ней вдвоем все перерыли и даже оставались после работы. Просмотрели документы за двадцатилетний период, но результат был нулевой. Я очень расстроилась. Доказать, что мои бабушка и дедушка состояли в браке более 50 лет не представлялось возможным. Мама опять обратилась за советом к знакомой из собеса. Та сказала, что такие случаи у них были, и что надо решать этот вопрос через суд.

Папа поговорил с председателем народного суда, с которым был знаком. Дербент — город маленький, все друг друга знают. Суд был тогда один, председателя все уважали и ценили, он в самом деле был порядочный и знающий свое дело человек.

- Я твоего отца знал, — сказал он отцу, — он был хороший человек, и знаю, что они с твоей матерью жили всю жизнь, но для пенсии все должно быть законно, поэтому надо тебе привести маму и двух свидетелей, чтобы я мог вынести постановление о том, что они жили всю жизнь вместе и вели общее хозяйство, — это постановление и станет основанием для собеса. Дело пяти минут, но свидетели должны обязательно прийти с паспортами. В принципе, вот и все.

- Спасибо большое, можно, чтобы дочка занялась этим, сама пришла с бабушкой?

- Это та дочка, которая закончила институт и приехала домой?

- Да. Она.

- Хорошо. Пусть приходит, я ей назначу время, когда приводить бабушку и свидетелей.

Я пошла к председателю суда, это был очень приятный седоволосый мужчина, постарше моего отца, с добрыми карими глазами. Он пообщался со мной, расспросил о моих планах, вызвал секретаря, и он назначил мне время.

В один из вечеров я пришла к бабушке и застала всех трех кумушек вместе.

- Ну, вот, девочки, вас и собирать не надо. Вы все на месте. Через три дня во вторник вы все вместе должные поехать со мной в суд.

У моих престарелых девочек округлились глаза.

- Зачем в суд, что случилось? — всполошились женщины.

- Не пугайтесь, ничего страшного. Мы должны пойти в суд, чтобы он вынес решение, что бабушка и дедушка действительно состояли в браке. Вы же давно знаете моих бабушку и дедушку? Вы же знаете, что они всю жизнь, до смерти деда, жили вместе? Вот это вы и должны сказать. Чтобы бабушка могла пенсию получать. Не нашли мы их свидетельство о браке. Придется через суд добиваться. Ничего страшного в этом нет. Не пугайтесь.

- Твоих бабушку и дедушку я знаю очень давно. Я ведь в эвакуацию приехала сюда и своего старшего рыжего здесь родила. Твоя бабушка и Соня мне очень помогли, хоть у самих дети были. Даже твои тетя и папа сидели с моим сыном, хотя и сами были маленькими, когда я ходила отоваривать талоны или в поликлинику, когда один врач на весь город был. Как мне помогала твоя бабушка, хотя сама с детьми еле перебивалась. Дед на фронте был, 3 у тети Нины Чирвы глаза увлажнились, — а как мы Победу отмечали, помните девочки?

Дэдэйка с теть Соней дружно закивали головой. Когда началась война, моей тете было 10 лет, а папе — восемь. Они сами были еще детьми, но тетя после школы шила вместе с бабушкой, а папа тоже подрабатывал: голод не тетка.

- А меня муж после армии привез сюда, прямо в эту квартиру, здесь и свадьбу мою играли. Помнишь? — обратилась тетя Соня к моей бабушке. — Твои дети еще маленькие были. Это еще до войны было. Тогда хорошее время было, а потом эта проклятая война. Наших мужей вместе забрали. Тяжелое время. Обязательно пойдем и все расскажем.

- А дед твой такой бабник был, просто кошмар. После войны все мужики как будто с цепи сорвались, — тетя Нина ударилась в воспоминания.

- Ой, тетя Нина, об этом не надо говорить, — я рассмеялась, — знаю про деда. Мужчины так боль хотели заглушить. Много друзей-товарищей погибло. В общем, девочки, во вторник в два часа я приеду за вами. Оденьтесь понаряднее и не забудьте паспорта.

- А как мы поедем в этот городской суд? На автобусе? — полюбопытствовала тетя Соня.

- Наверное, сын нас отвезет, — радостно и с гордостью сказала дэдэйка.

- Да вы что? Таких красоток — и на автобусе? — улыбнулась я. — На такси. Папа не сможет. И паспорта не забудьте.

Во вторник после планерки я отпросилась у своего начальника, объяснила ему причину. Он не возражал и даже велел мне взять его машину, чтобы водитель отвез меня и старушек в суд.

- Твоего деда я хорошо знал. Мужик он был настоящий. На работу не возвращайся после суда. Водитель отвезет вас.

- Спасибо большое, — я была очень тронута, — если успею, вернусь на работу.

- Решай сама, тебе виднее.

Во вторник в полвторого все три красотки уже ждали меня на улице. С самого утра они готовились к этому выходу в свет. Моя дэдэйка была в нарядном платье, на голове у нее была новая светлая шаль. Тетя Соня — в неизменном плюшевом жакете, но уже синего цвета, и в голубом платочке. Тетя Нина была в красивом деловом костюме, на голове хала из рыжих волос, брови черненные, губы красные и на шее красный газовый платок с люрексом.

- Что за машина? — в один голос воскликнули они.

- Начальник дал мне свою, чтобы вас отвезти, так что садитесь все трое назад. Паспорта взяли? Покажите мне.

Первой документ из кармана своего жакета достала тетя Соня, потом тетя Нина открыла свой ридикюль и наконец бабушка достала паспорт из глубин своего платья. Я передумала садиться вперед.

- Тетя Нина, садитесь вперед, вы самая красивая, — сказала я.

Водитель, молодой мужчина, молча улыбнулся в свои усы. А дэдэйка с тетей Соней захихикали: мол, не красивая, а здоровая. Тетя Нина даже не обратила внимание на их подколки и величественно села на переднее сидение.

Наконец мы приехали к зданию суда. Я поблагодарила водителя и сказала, что назад вернусь уже своим ходом. Пока я с ними поднималась на второй этаж, очень переживала, что опоздаю к назначенному времени. Но секретарь нас любезно встретил, взял у женщин паспорта (он знал, по какому мы делу), зашел в кабинет к председателю. Председатель встал навстречу пожилым женщинам, поприветствовал их, как будто они высокопоставленные личности. Уважение к старшим, а тем более к женщинам, было всегда в приоритете на Кавказе. Зашел секретарь с бумагами. Председатель велел принести женщинам чай, но те отказались, и тогда секретарь принес им холодный лимонад «Буратино» и « Тархун», они его пили с таким большим удовольствием, как маленькие дети. Председатель встал и достал из какого-то шкафа коробку конфет «Ассорти» и угостил женщин. Женщины разомлели от такой любезности. Пока они угощались, секретарь успел заполнить бумаги, задал несколько дежурных вопросов и велел расписаться в протоколе.

Мои бабушка и прабабушка (сидят)

- А почему вы у нас ничего не спрашиваете? — удивилась Нина Чирва, — я хочу рассказать об этой прекрасной женщине, о ее семье и о том, что мы соседи аж с войны, о том, как они мне помогали и вообще я готовилась.

- И я тоже, — перебила ее тетя Соня, — наши мужья вместе на фронт уходили, самые лихие дни мы вместе проводили, она жила всегда вместе со своим мужем.

- Дорогие мои женщины, — улыбаясь, сказал председатель, — я сам эту семью давно знаю и ее сына давно знаю, — председатель указал на дэдэйку, — и все про них знаю, но я же не могу быть свидетелем, и потому попросил ее внучку, чтобы привела самых надежных и верных подруг бабушки, чтобы они подтвердили, и я понял, что вы и есть эти подруги. Спасибо вам большое, что вы пришли. А тебе, — обратился он ко мне, — секретарь скажет, когда прийти и забрать постановление. Еще раз благодарю за визит.

Недоеденную коробку с конфетами он закрыл и дал мне в руки. Я попросила женщин следовать за мной, а то они расселись, как у себя дома, и не собирались уходить. Еще минут десять они прощались с ним, обмениваясь любезностями, пока я чуть не силой вывела их из кабинета.

Секретарь сказал, чтобы я пришла через пять дней и получила решение суда и постановление для собеса. Наконец мы вышли из здания, и я вздохнула. Моя бабушка блаженно улыбалась, а ее подруги продолжали обсуждать свое пребывание в суде, возносить до небес председателя, потом рассказывать бабушке, какая у нее будет пенсия. А я решила их угостить в новом кафе-мороженом «Снежинка». Тетя Нина Чирва и тетя Соня с радостью согласились: они ни разу не были в таком месте. Моя дэдэйка тоже ни разу не была, но стала сомневаться и шепотом стала мне говорить: «Это же дорого, не надо!».

- Не переживай, — обняла я свою бабушку, — у меня есть деньги, я откладывала на красную сумочку, но у меня ведь есть красные сапожки и красная шляпа, пока обойдусь без сумочки, потом куплю. А пока пойдем кутить.

И мы потихоньку спустились по главной улице нашего города. Женщины осторожно, с опаской заходили в заведение, я улыбалась, глядя на них. Когда к нам подошла симпатичная официантка, они растерялись, не зная, что заказать, да и выбор был невелик. Я попросила у женщин разрешения и заказала бутылку холодного шампанского, всем по большой креманке пломбира с шоколадной посыпкой, самые свежие пирожные (заварные и «картошка»). Выбор был невелик, но все было вкусное.

- Я вижу, что шоколад вам к шампанскому не нужен, у вас коробка «Ассорти» на столе стоит. сказала официантка

- Почему это не нужен? Очень даже нужен. А коробка конфет полупустая, нас угостили, а мы не доели, — ответила я. Женщины дружно закивали, подтверждая мои слова.

- А кроме шампанского что-нибудь будете пить? Может быть чай или кофе? Вы столько сладкого заказали.

- А какао есть? — робко спросила тетя Соня и заискивающе посмотрела на официантку.

- Сделаем, — улыбнулась официантка, — к нам так редко заходят такие женщины. Всем какао?

- Всем, всем, — сказала я, — пока это, а там видно будет.

- Это ваша внучка? — сразу ко всем женщинам обратилась она, те закивали в ответ. — Хорошая девочка! Все женщина обрадовались, особенно моя бабушка.

Весь персонал вышел посмотреть, как три престарелые дамы с молоденькой девушкой во главе стола чокаются и произносят тосты за какую- то пенсию. Часа два мы посидели. Все захмелели. Казалось бы — от чего? Бутылка шампанского на четверых — это очень мало. Но женщинам, которые пьют только на Новый год, этого хватило.

Потом они долго и сердечно прощались с официанткой и барменом, от такси отказались, и мы потихоньку спускались вниз к морю, где жили мои женщины.

Пенсию моя бабушка получила через три месяца, чему была несказанно рада. А эти события — поход в суд и впечатление от великолепного судьи и посещения кафе-мороженого — вспоминали и обсуждали очень долго.