Оставим бомбу в стороне: нефть, Китай и США

Война между Израилем и Ираном в первую очередь представлялась как необходимый ответ на угрозу потенциального ядерного потенциала Тегерана и экзистенциальную опасность, которую он представляет для Израиля. Как и многие прошлые конфликты в регионе, она широко освещалась как религиозное противостояние, столкновение цивилизаций или очередная итерация «свободы против тирании». Но если отбросить давние и законные опасения по поводу ядерных амбиций Ирана, эти привычные интерпретации заслоняют более глубокую реальность. На самом деле война велась не столько из-за теологии, сколько из-за нефти, соперничества великих держав и меняющегося мирового порядка.

В центре этого глобального противостояния находится иранская нефть. Иран — не просто дестабилизирующий региональный игрок, но и один из немногих крупных производителей нефти, действующих вне финансового и политического порядка, установленного Западом. В 2021 году Тегеран подписал с Пекином соглашение о стратегическом сотрудничестве сроком на 25 лет, которое, по сообщениям, оценивается в более чем 400 миллиардов долларов. Это соглашение предусматривает обмен китайских инвестиций и дипломатической защиты на иранскую нефть, продаваемую с большими скидками и за пределами системы, в которой доминирует доллар. Эти основанные на энергетике отношения стали критически важными для стратегии Китая: дешевая иранская нефть позволяет его производству оставаться конкурентоспособным, а экспортной машине работать в полную силу.

Для того чтобы США могли реиндустриализироваться и вернуть себе глобальное экономическое влияние, эта энергетическая линия жизнеобеспечения должна быть сломана. Война с Ираном создала именно такую возможность. Хотя между Израилем и Ираном летали ракеты, более глубокое стратегическое согласование предполагало нечто большее, чем просто возмездие или сдерживание. Соединенные Штаты, хотя и не находились официально в состоянии войны, были тесно вовлечены в конфликт. Американская разведка, логистика и системы вооружения сыграли решающую роль на всех фронтах: в Газе, Ливане, Сирии и внутри Ирана. Военно-морские силы США патрулировали Красное море. Базы по всему региону были приведены в состояние повышенной боевой готовности. Благодаря этой эскалации в регионе Вашингтон продвинул свою основную цель: подорвать доступ Китая к субсидируемой иранской энергии.

Речь шла не об идеологии, а о стратегическом выживании. Дональд Трамп является первым современным президентом США, который противостоит Китаю исключительно на экономических условиях. Его тарифы, экспортный контроль и промышленные субсидии являются компонентами более широких усилий по сдерживанию китайской мощи. Но одни тарифы не могут остановить рост Китая, особенно когда его промышленность работает на дешевой иранской нефти. Вот почему Иран остается критической точкой давления. Хотя президент Байден во многом продолжил политику сдерживания, которую проводил на первом сроке Трамп, он не хотел эскалации военного конфликта. Трамп не проявил такой сдержанности.

Недавние комментарии Трампа подчеркивают эту напряженность. Во время поездки на саммит НАТО в Гааге он написал в Truth Social:

«Китай теперь может продолжать покупать нефть у Ирана. Надеюсь, они будут покупать много и у США».

Это заявление, по-видимому, подрывает многолетнее применение санкций и дает Тегерану неожиданную передышку. Но оно также предполагает двустороннюю стратегию: ослабить надежность Ирана через конфликт, одновременно демонстрируя гибкость в перенаправлении энергетических потоков на условиях США. Это подход «кнута и пряника» — принуждение с помощью войны, за которым следуют стимулы в виде доступа к рынку.

Дестабилизация Ирана — с помощью кибератак, саботажа или открытой войны — никогда не была связана только с ядерным оружием. Речь шла об экономической сдерживании. Если вы хотите замедлить Китай, вы ударяете по его слабейшему энергетическому звену. Это звено — Иран. А ослабление Ирана также отвечает интересам Израиля, особенно в отношении «Хезболлы», ХАМАСа и КСИР. Но не стоит думать, что Израиль попросту втянул США в войну. Скорее, США использовали военно-стратегические позиции Израиля для достижения более широких целей.

Война также позволила Вашингтону и его союзникам расширить свое присутствие в ключевых морских узлах — в частности, в Ормузском и Баб-эль-Мандебском проливах и на Красном море. Это жизненно важные артерии для импорта энергоресурсов в Китай. Под предлогом защиты торгового судоходства или сдерживания атак хуситов США укрепили контроль над поставками нефти в Восточную Азию. В случае кризиса на Тайване или в Южно-Китайском море возможность перекрыть поставки топлива в Китай станет решающим преимуществом, возможно, более эффективным, чем санкции или тарифы.

Между тем отношения между Ираном и Китаем все чаще обходят финансовые институты США. Нефть торгуется в юанях, золоте и на условиях бартера, что подрывает гегемонию доллара. Чем дольше Иран будет оставаться стабильным поставщиком для Китая, тем более укрепится эта альтернативная финансовая система. Таким образом, дестабилизация энергетического сектора Ирана — это не просто сокращение его доходов. Это защита денежной системы, которая является основой глобальной мощи США.

Война также выявила растущее сближение между поддерживаемыми Ираном милициями и стратегическими целями Китая. Эскалация конфликтов в Газе и Ливане не была изолированным явлением — она была частью более широкой сети, поддерживающей многополярную перестройку. Нанесение ударов по иранской логистике, командным центрам и инфраструктуре ослабляет не только региональную мощь Ирана, но и его ценность как стратегического партнера для Пекина.

Даже форс-мажоры в Красном море, такие как нападения хуситов на суда, сыграли стратегическую роль. Они оправдали усиление милитаризации Западом ключевых морских путей — под лозунгом глобальной безопасности. Фактически Вашингтон использовал эти провокации, чтобы еще больше укрепить свое доминирование над глобальными энергетическими маршрутами.

Важно рассматривать этот момент в более широком историческом контексте. На протяжении десятилетий гегемония США опиралась на два столпа: военное доминирование и контроль над финансовой инфраструктурой. Сейчас ситуация изменилась в связи с масштабом вызова со стороны Китая и готовностью американских политиков к эскалации в ответ. От Рейгана до Обамы Китай рассматривался как партнер в процессе глобализации. Трамп разрушил этот консенсус. Байден сохранил большую часть стратегической архитектуры. Теперь, во втором сроке Трампа, перчатки сняты. Экономическая конкуренция превратилась в военное противостояние — пока что через посредников.

Война между Ираном и Израилем была не просто очередным кризисом на Ближнем Востоке. Это был театр гораздо более масштабной борьбы. Она отражает эволюцию конфликтов XXI века — не полномасштабные войны, а взаимосвязанные региональные горячие точки, столкновения посредников и экономические потрясения. Видимое насилие, возможно, сосредоточилось на ракетных обстрелах Ирана или авиаударах Израиля, но невидимая структура раскрывает более глубокую стратегическую картину: попытки США сдержать Китай любыми доступными средствами.

Так что давайте избавимся от иллюзии, что это была просто очередная глава в многовековой региональной вражде. Настоящий конфликт носит глобальный характер. Речь идет о нефти. Речь идет о власти. Речь идет о том, кто будет писать правила нового международного порядка. И в сущности, это не Израиль против Ирана.

Это США против Китая.

Times of Israel, перевод Ильи Амигуда